• Приглашаем посетить наш сайт
    Шмелев (shmelev.lit-info.ru)
  • В водовороте
    Часть третья. Глава XII

    XII

    Услыхав о женитьбе сына на Жиглинской, старик Оглоблин в первые минуты, когда ему сказали о том, совсем потерялся и потом, конечно, позвал к себе на совещание своего Феодосия Иваныча.

    - Слышали... что тут... наделалось? - спросил он его своим отрывистым языком.

    - Что такое-с? - отозвался Феодосий Иваныч, как бы и не догадываясь, о чем его спрашивают.

    - Николай!.. Женился... на этой бывшей нашей кастелянше!.. И я желаю... брак этот расторгнуть!.. - продолжал старик Оглоблин.

    Феодосий Иваныч на это уже молчал: он, кажется, все еще продолжал немножко сердиться на своего начальника.

    - Как вы думаете, разведут их? - приставал к нему Оглоблин.

    - Как мне думать тут?.. Все это от владыки зависит! - воскликнул насмешливо Феодосий Иваныч, в удивлении, что начальник его подобных вещей даже не знает.

    - От владыки, вы думаете, зависит это? - переспросил тот его еще раз.

    - Все от владыки! - повторил Феодосий Иваныч тем же насмешливо-грустным тоном.

    Получив такое разъяснение от подчиненного, старик Оглоблин в то же утро, надев все свои кресты и ленты, отправился к владыке. Тот принял его весьма благосклонно и предложил ему чаю. Оглоблин, путаясь и заикаясь на каждом почти слове, тем не менее, однако, с большим чувством рассказал о постигшем его горе и затем изложил просьбу о разводе сына. Владыка выслушал его весьма внимательно, но ответ дал далеко не благоприятный.

    - В законе указаны случаи, вызывающие развод, но в браке вашего сына я не вижу ни одного из них! - произнес он своим бесстрастным голосом.

    Старик Оглоблин, разумеется, возражать ему не осмелился и ограничился только тем, что уехал от владыки крайне им недовольный и еще более опечаленный совершившимся в его семье событием.

    В следующую затем неделю все именитые друзья и сослуживцы старика Оглоблина спешили навестить его для выражения ему своего участия и соболезнования; на все утешения их он только молча склонял голову и разводил руками. Николя между тем каждый день ездил к отцу, чтобы испросить у него прощение, но старик его не принимал. Тогда Николя решился обратиться к Феодосию Иванычу и для этого забежал к нему нарочно в канцелярию.

    - Послушайте: подите, выхлопочите, чтоб отец меня простил! - сказал он ему.

    На первых порах Феодосий Иваныч взглянул было как-то нерешительно на Николя.

    - А если не выхлопочете, так, право, отдую, ей-богу! - присовокупил тот по обыкновенной своей методе, и Феодосий Иваныч в самом деле, должно быть, побаивался подобных угроз, потому что на другой же день, при докладе бумаг своему начальнику, он сказал ему:

    - Что вы Николая-то Гаврилыча не прощаете!.. Один сын всего, и с тем вы в ссоре!

    - А зачем он на такой негодяйке женился? - перебил его резко Оглоблин.

    - Что ж на негодяйке?.. Вам, что ли, с ней жить, али ему? - возразил, в свою очередь, тоже резко Феодосий Иваныч. - Не молоденькие, - пожалуй, умрете и не повидаетесь с сыном-то! - прибавил он затем каким-то мрачным голосом и этим последним замечанием окончательно поразил своего начальника, так что у того слезы выступили на глазах.

    - Ну, велите, чтобы Николай приехал! - произнес он, почти всхлипывая.

    Феодосий Иваныч сейчас послал казенного курьера сказать о том Николя; тот немедля приехал к отцу, стал перед ним на колени и начал было у него испрашивать прощения себе и жене. Его, собственно, старик тут же простил и дал ему поцеловать свою руку, но о жене и говорить не позволил. Тогда Николя, опять забежав в канцелярию к Феодосию Иванычу, попросил его повлиять на начальника своего. И Феодосий Иваныч, вероятно, повлиял ему известным способом, потому что, когда на другой день Николя приехал к отцу и, став на колени, начал его снова просить за жену, то старик, хоть и с презрительною несколько миной, но сказал ему: "Ну, пусть себе приезжает!" И Елена приехала. Она это сделала единственно затем, чтобы не поддерживать распри между отцом и сыном. Старик Оглоблин, как только увидал ее, так невольно почувствовал неотразимое влияние красоты ее и, по своей прежней кавалергардской привычке, свернул свою правую руку кренделем и предложил ее Елене. Та вложила в этот крендель свою руку, и таким образом они вошли в гостиную, где старик усадил свою невестку на самое почетное место и был к ней очень внимателен и любезен. Когда, наконец, молодые кончили свой визит и пошли, то Николя на минуту приостановился со своим отцом в гостиной.

    - Почти!.. Почти красавица! - произнес старик с видом знатока. - Желта только как-то она сегодня! - прибавил он.

    - Это ничего, пройдет! - подхватил Николя, весь горя радостью.

    Елена не то что была желта - она была почти зеленая; только силой воли своей она скрывала те адские мученья, которые переживала внутри себя!

    О браке Николя с Еленой у Григоровых узнали очень не скоро; единственный человек, который мог бы принести эту новость, Елпидифор Мартыныч, не был у них недели уже две, потому что прихворнул разлитием желчи. Болезнь эта с ним приключилась от беспрестанно переживаемого страха, чтобы как-нибудь не узнали о припрятанных им себе в карман деньгах Елизаветы Петровны: Елпидифор Мартыныч во всю свою многолетнюю и не лишенную разнообразных случаев жизнь в первый еще раз так прямо и начисто цапнул чужие деньги. Но последнее время общество Григоровых увеличилось появлением барона Мингера, прибывшего, наконец, в Москву и, по слухам, даже получающего в оной какое-то важное служебное назначение. Когда барон приехал в первый раз к князю, тот принял его довольно сухо; но барон, однако, отнесся к нему так симпатично, с таким дружеским участием, с такими добрыми и ласкающими манерами, что князь невольно смягчился, и когда барон уехал, он переговорил по этому поводу с женою.

    - Какой нынче барон сделался нежный! - сказал он ей немножко в шутку.

    - Ужасно! Его узнать нельзя! - подхватила княгиня с каким-то даже увлечением.

    Жизнь с Анной Юрьевной и ухаживанье за нею, больною, действительно, еще больше выдрессировали барона и сделали его до утонченности терпеливым и искательным человеком. К Григоровым он начал ездить каждый вечер, и вечера эти обыкновенно проводились таким образом: часу в седьмом княгиня посылала к мужу спросить, что можно ли к нему прийти сидеть в кабинет. Князь, хоть и с невеселым видом, но отвечал, что можно. Княгиня приходила с работой, а г-жа Петицкая с книгой, в ожидании, что ее заставят читать. Князь при этом был постоянно с мрачным выражением в лице и с какими-то беспокойно переходящими с предмета на предмет глазами. Дамы усаживались поближе к лампе; вскоре за тем приезжал барон, подавали чай, и начинался о том, о сем негромкий разговор, в котором князь редко принимал какое-нибудь участие.

    В один из вечеров барон приехал с несколько более обыкновенно оживленным лицом.

    - Какую я сейчас новость слышал, обедая в английском клубе!.. - начал он, усевшись на кресло.

    - Какую же такую новость? - спросила его княгиня, вовсе не ожидая, чтобы это была какая-нибудь серьезная новость.

    Барон медлил некоторое время ответом, как бы опасаясь несколько рассказывать то, что он слышал.

    - Да говорят... - начал он, - что этот Николай, кажется, Гаврилыч Оглоблин, сей весьма глупый господин, женился на госпоже Жиглинской.

    - Не может быть! - воскликнули обе дамы в один голос.

    Князь, с своей стороны, перевел на барона свой беспокойный взгляд.

    - Говорят-с! - отвечал барон, пожимая плечами. - В клубе один старичок, весьма почтенной наружности, во всеуслышание и с достоверностью рассказывал, что он сам был на обеде у отца Оглоблина, который тот давал для молодых и при этом он пояснил даже, что сначала отец был очень сердит на сына за этот брак, но что потом простил его...

    - Странно что-то это! - произнесла Петицкая, вспыхнувшая даже вся в лице и, видимо, страшно опешенная этим известием.

    - То, что Оглоблин женился на госпоже Жиглинской - это не удивительно: мужчины увлекаются в этом случае часто, - продолжал рассуждать барон, - но каким образом госпожа Жиглинская, девушка, как всем это известно, весьма умная, очень образованная, решилась связать свою судьбу навеки с подобным человеком?..

    - Но правда ли это, нет ли тут какой-нибудь ошибки, не другая ли какая-нибудь это Жиглинская? - спросила княгиня, делая вместе с тем знак барону, чтобы он прекратил этот разговор: она очень хорошо заметила, что взгляд князя делался все более и более каким-то мутным и устрашенным; чуткое чувство женщины говорило ей, что муж до сих пор еще любил Елену и что ему тяжело было выслушать подобное известие.

    Барон, с своей стороны, понял княгиню и поспешил успокоить несколько князя.

    - Очень может быть, что это и ошибка!.. Мало ли этаких qui pro quo [путаница, недоразумение (лат.).] бывает! - сказал он.

    Князь при этом перевел свой взгляд с барона на жену.

    для себя прежде всех явиться к Григоровым, как ближайшим друзьям своим.

    При виде доктора, князь на него уже вскинул свой взгляд.

    - А правда ли, что Жиглинская вышла замуж за Оглоблина? - спросил он его, не дав еще Елпидифору Мартынычу ни с кем путем раскланяться и заметно считая Иллионского за самого всезнающего и достоверного вестника.

    Елпидифор Мартыныч смешался даже на первых порах от такого вопроса.

    - К-ха! - откашлянулся он прежде всего протяжно. - Правда, если вы это изволите знать! - присовокупил он, пожимая плечами.

    - Меня больше всего то удивляет, - отнесся барон почти шепотом к Елпидифору Мартынычу, - что могло госпожу Жиглинскую побудить на подобный брак!

    - Бедность, больше ничего, что бедность! - отвечал тот. - А тут еще к этому случилось, что сама и ребенок заболели. Ко мне она почему-то не соблаговолила прислать, и ее уж один молодой врач, мой знакомый, навещал; он сказывал мне, что ей не на что было не то что себе и ребенку лекарства купить, но даже булки к чаю, чтобы поесть чего-нибудь.

    Княгиня опять, как и барону, сделала Елпидифору Мартынычу знак, чтоб он перестал об этом говорить, и тот замолчал было; но князь, в продолжение всего рассказа Елпидифора Мартыныча то красневший, то бледневший в лице, сам с ним возобновил этот разговор.

    - Но где же Жуквич? Почему он не помог ей? - спросил он, и голос у него при этом как бы выходил не из гортани, а откуда-то из глубины груди.

    - Да, ищи его!.. Он давно с собаками удрал!.. Кто говорит, что обобрал даже ее совсем, а кто сказывает, что и совсем между ними ничего не было! отвечал Елпидифор Мартыныч.

    Князь начал после того себе гладить грудь, как бы желая тем утишить начавшуюся там боль; но это не помогало: в сердце к нему, точно огненными когтями, вцепилась мысль, что были минуты, когда Елена и сын его умирали с голоду, а он и думать о том не хотел; что, наконец, его Елена, его прелестная Елена, принуждена была продать себя этому полуживотному Оглоблину. Далее затем у князя все уже спутывалось в голове. Княгиня между тем продолжала наблюдать за ним и, видя, что тревога на лице у него все более и более усиливалась, спросила его:

    - Ты, кажется, устал, - не хочешь ли отдохнуть?

    - Д-да!.. - произнес князь почти умоляющим голосом.

    - Пойдемте, господа, ко мне! - сказала княгиня гостям своим.

    Те последовали за нею.

    - Вы напрасно князю рассказывали всю эту историю!.. - слегка укорила она обоих их.

    - Но я никак не ожидал, что это такое сильное впечатление произведет на него! - подхватил барон.

    - А меня ведь он - к-ха! - Сам спрашивать начал, - как тут было не отвечать! - объяснял Елпидифор Мартыныч.

    Далее залы княгиня не повела гостей своих и просила их усесться тут же, а сама начала прислушиваться, что делается в кабинете. Вдруг князь громко крикнул лакея. Тот на этот зов проворно пробежал к нему через залу. Князь что-то такое приказал ему. Лакей затем вышел из кабинета.

    - Что такое тебе князь приказал? - спросила его стремительно княгиня.

    - Управляющего приказали позвать-с к себе! - отвечал лакей, быстро проходя.

    - Зачем бы это? - обратилась княгиня к барону, как бы спрашивая его.

    - Вероятно, заняться чем-нибудь хочет и развлечь себя, - вмешался в их разговор Елпидифор Мартыныч.

    В это время управляющий прошел в кабинет, и княгиня еще внимательней стала прислушиваться, что там будет происходить. При этом она очень хорошо расслышала, что князь почти строго приказал управляющему как можно скорее заложить одно из самых больших имений.

    - Слушаю-с! - отвечал ему тот фистулой и вышел из кабинета.

    - Именье зачем-то велел заложить, - обратилась снова к барону княгиня.

    - Именье? - переспросил он.

    - Да! - отвечала княгиня.

    - Для чего бы это? - продолжал барон.

    - Может быть, за границу думает совсем уехать! - пояснила княгиня.

    - Что же, и вы поедете? - спросил барон; в голосе его при этом послышалась как бы какая-то грусть.

    - О, непременно! - подхватила та.

    - Князю безотлагательно следовало бы ехать за границу и укрепить свои нервы купаньями, а то он, пожалуй, тут с ума может сойти! - опять вмешался в их разговор Елпидифор Мартыныч.

    Во всей этой беседе г-жа Петицкая, как мы видим, не принимала никакого участия и сидела даже вдали от прочих, погруженная в свои собственные невеселые мысли: возвращаясь в Москву, она вряд ли не питала весьма сильной надежды встретить Николя Оглоблина, снова завлечь и женить на себе; но теперь, значит, надежды ее совершенно рушились, а между тем продолжать жить приживалкою, как ни добра была к ней княгиня, у г-жи Петицкой недоставало никакого терпения, во-первых, потому, что г-жа Петицкая жаждала еще любви, но устроить для себя что-нибудь в этом роде, живя с княгинею в одном доме, она видела, что нет никакой возможности, в силу того, что княгиня оказалась до такой степени в этом отношении пуристкою, что при ней неловко даже было просто пококетничать с мужчиной. Кроме того, г-жа Петицкая была очень капризна по характеру и страшно самолюбива, а между тем, по своему зависимому положению, она должна была на каждом шагу в себе это сдерживать и душить. Словом, благодаря настоящей своей жизни, она с каждым днем худела, старелась и, к ужасу своему, начала ожидать, что скоро, пожалуй, совсем перестанет нравиться мужчинам.

    * * *

    Управляющий на другой же день принес князю занятые под именье деньги, более ста тысяч. Князь, внимательно и старательно пересчитав их, запер в свой железный шкаф и потом, велев подать себе карету, поехал к нотариусу. Нотариус этот был еще старый знакомый его отца. Увидав князя, он произнес радостное восклицание.

    - Ваше сиятельство, какими судьбами?.. Господи, что с вами, - как вы похудели и постарели! - присовокупил он.

    - Болен нынешним летом был, - отвечал князь. - Есть у вас особенная комната, где бы переговорить?

    - Есть, имею! - отвечал нотариус, вводя князя в свой кабинет. - Молодым людям стыдно бы хворать!.. Вот нам старикам - другое дело!

    - Старые люди крепче нынешних, - говорил князь, садясь. - Я вот по случаю слабого моего здоровья, - начал он несколько прерывающимся голосом, желал бы написать духовную...

    - Это дело хорошее; это при всяком здоровье не мешает делать! - одобрил его нотариус.

    - Завещать я желаю, - продолжал князь, тряся ногою, - все мое недвижимое имущество в пожизненное владение жене моей, - можно это?..

    - Можно-с!.. Нынче без испрошения высочайшей воли это можно.

    - Потом, весь капитал мой, в четыреста тысяч, я желаю оставить моему побочному сыну - сыну девицы Жиглинской, а теперь по мужу Оглоблиной... можно это?

    - Только, пожалуйста, чтобы строго юридически все это было и чтобы наследники никак не могли оттягать как-нибудь от ребенка и у жены моей завещанного.

    - Крепко напишем-с, верно будет; ничего не оттягают.

    - И чтобы как можно поскорее это сделать.

    - Да сегодня же к вам вечером и привезем все.

    - Пожалуйста! - повторил князь.

    Провожая его, нотариус еще раз повторил ему свое сожаление, что он так постарел и похудел.

    Возвратясь домой, князь, кажется, только и занят был тем, что ожидал духовную, и когда часам к семи вечера она не была еще ему привезена, он послал за нею нарочного к нотариусу; тот, наконец, привез ему духовную. Князь подписал ее и тоже бережно запер в свой железный шкаф. Остальной вечер он провел один.

    На другой день поутру князь велел опять заложить себе карету и, взяв все сто тысяч с собой, поехал в банк, где положил деньги на свое имя. Выходя из банка, князь вдруг встретился с Николя Оглоблиным.

    - Здравствуйте! - заговорил тот радостным и в то же время оторопелым голосом.

    - Здравствуйте! - отвечал ему князь мрачно и хотел было уйти.

    - А я на вашей знакомой Елене Николаевне женился, - не утерпел и бухнул Николя.

    - Слышал это я!.. Поздравляю вас! - говорил князь.

    - Вот прислала сюда пятьдесят тысяч на свое имя положить; без того за меня не шла. "Нет, говорит, меня другие обманули, теперь я стала практична!" - молол Николя.

    Князь ничего ему на это не ответил и даже поспешил раздвинуть силою сгустившуюся у выхода толпу, чтобы только уйти от Николя.

    Из банка князь заехал в театр и взял билет на ложу, который, возвратясь домой, отнес к княгине.

    - Поезжайте сегодня с Петицкой в театр, - отличная пьеса идет.

    - А ты поедешь?

    - То есть, я приеду... Мне часов до восьми нужно дома быть.

    - Хорошо, если ты приедешь, - отвечала княгиня, полагавшая, что князь этими делами своими и поездкой в театр хочет развлечь себя.

    С наступлением вечера князь по крайней мере раз пять посылал спрашивать княгиню, что скоро ли она поедет? Та, наконец, собралась и зашла сама к князю. Она застала его сидящим за столом с наклоненной на руки головой.

    - А ты скоро приедешь? - спросила она его, почти испуганная его видом.

    Княгиня поехала.

    Прошло около часу.

    Во всем доме была полнейшая тишина; камердинер князя сидел в соседней с кабинетом комнате и дремал. Вдруг раздался выстрел; камердинер вскочил на ноги, вместе с тем в залу вбежала проходившая по коридору горничная. Камердинер бросился в кабинет к князю.

    - Что такое, батюшки! - кричала ему вслед горничная.

    В кабинете камердинер увидал, что князь лежал распростертым на канапе; кровь била у него фонтаном изо рта; в правой и как-то судорожно согнутой руке он держал пистолет.

    - Доктора, скорее доктора! - кричал камердинер и бросился зажимать князю рот рукою, желая тем остановить бежавшую кровь.

    Та же горничная, что выскочила в залу и заглянувшая в кабинет, сбежала в сени и начала кричать швейцару, колотя его в плечо и в шею:

    - Доктора скорее, князю очень дурно, и княгиню воротите из театра!

    Швейцар едва понял ее и послал одного лакея за Елпидифором Мартынычем, а сам поехал за княгиней. Елпидифор Мартыныч и княгиня в одно время подъехали к крыльцу дома.

    - Князю дурно? - говорила княгиня, проворно взбегая по ступенькам лестницы.

    - И за мною тоже прислали! - говорил Елпидифор Мартыныч, не успевая идти за быстрыми шагами княгини, так что та первая вошла в кабинет к князю.

    - Ай! - раздался вслед затем ее пронзительный крик, и когда Елпидифор Мартыныч достиг кабинета, то увидал там княгиню без чувств, уже распростертую у трупа мужа.

    - Господи помилуй! - произнес он. - Девушки, люди, отнесите ее, несчастную!

    Люди отнесли княгиню, совершенно бесчувственную, в ее спальню.

    Елпидифор Мартыныч осмотрел после того труп князя, у которого пуля навылет пробила затылочную кость.

    - Гм! - грустно усмехнулся Елпидифор Мартыныч. - Как угостил себя!.. Мне, однако, тут одному делать нечего, - съездите хоть за бароном! присовокупил он камердинеру, все время стоявшему у ног барина и горько плакавшему.

    Тот поехал. Елпидифор Мартыныч пошел к княгине и начал ее спиртом и холодной водой приводить в чувство.

    Она, наконец, опомнилась.

    - Где он? Где он? - заговорила она почти помешанным голосом и с каким-то безумным жестом откидывая рукою волосы назад за ухо.

    - Ах, его убили, убили!.. Их всех арестовать надо!.. Это убила его Жиглинская!.. Пусть ее в острог посадят! - сумасшествовала княгиня.

    рука, что он едва в состоянии был начертать буквы.

    Между тем камердинер привез барона и привел его прямо в кабинет.

    - Боже мой, боже мой! - воскликнул тот, взглянув на труп князя. - Но когда же это случилось? - обратился он к камердинеру, который не успел ему дорогой рассказать всего происшедшего.

    Барон покачал головою и стал осматривать комнату. Прежде всего он на письменном столе увидал записку, писанную рукою князя, которая была очень коротка: "Я сам убил себя; прошу с точностью исполнить мое завещание". Около записки барон увидал и завещание. Он прочел его и, видимо, смутился.

    - Нельзя ли позвать ко мне вашего управляющего? - проговорил он.

    Камердинер послал одного из лакеев за управляющим.

    Барон между тем продолжал делать осмотр. Тут же на столе, невдалеке, он увидел ящик от пистолетов с открытою крышкой, на которой виднелись какие-то написанные слова. Он невольно ими заинтересовался и прочел, а прочтя, усмехнулся и пожал плечами.

    - Князь оставил завещание после себя, - начал барон официальным и несколько даже строгим голосом, - а потому нужно знать, сколько у него недвижимого имения.

    - Как это сказать вдруг, ваше превосходительство!.. - отвечал управляющий, немного уже и струсив.

    - Ну, то есть, примерно, на годовой доход? - произнес барон еще строже.

    - Тысяч на двадцать пять годового дохода еще осталось.

    Управляющий вышел из кабинета на цыпочках.

    Барон в этом случае, кажется, интересовался узнать, сколько достанется еще княгине после мужа и что не мною ли очень отошло к незаконнорожденному сыну князя.

    Вскоре затем к нему вошел Елпидифор Мартыныч.

    - Что княгиня, - вы у нее были? - спросил барон.

    - К ней, вероятно, нельзя войти?

    - Нет, она вся расшнурована, распущена!.. Все требует, чтобы убийц князя арестовали!

    - Каких убийц? Он сам себя убил. Вот записка его о том и вот ящик от пистолетов с интересною надписью! - проговорил барон, показывая Елпидифору Мартынычу то и другое.

    - Есть такие? - спросил с любопытством барон.

    - Есть! - подтвердил Елпидифор Мартыныч.

    Раздел сайта: